По последним подсчетам, за три года войны в Украине погибли более 165 тысяч российских военных. Почему столь большое количество убитых не становится катастрофой в общественном сознании?

В последнее десятилетие в России ежегодно умирает более двух миллионов человек. Поэтому цифры, которые сейчас озвучивают журналисты и волонтеры, на этом фоне не выглядят устрашающими. Важнее другое: мы воспринимаем смерть как что-то значимое только если погибший человек для нас «свой». Если погибает «чужой», мы не чувствуем сопричастности к трагедии. Те, кто сейчас погибают, воспринимаются «своими» довольно небольшим кругом людей. Для них это интимная, семейная история. Сообщения о смерти сильнее трогаютжителей небольших населенных пунктов, сел и деревень, но в масштабах мегаполисов, в масштабах многомиллионной страны такого ощущения нет.

Но ведь в тех же городских группах «ВКонтакте» сейчас чуть ли не каждый день появляются сообщения о смерти военнослужащих. Обычно люди очень активно комментируют такие некрологи, выражают соболезнования или пишут о героизме погибших. Разве для них эти погибшие — не «свои»?

Стоит быть осторожнее с открытыми пабликами «ВКонтакте», особенно муниципальными, районными. Местные администрации отслеживают эти паблики, а зачастую и создают их. Они вполне могут покупать ботов или платить реальным людям, чтобы они приходили в эти паблики и писали одно слово: «Соболезную» или ставить эмодзи со сложенными ладонями. Любое высказывание, ставящее под сомнение целесообразность этой смерти, быстро удаляется, либо люди набрасываются на того, кто об этом говорит. Конечно, нельзя сказать, что все подобные комментарии написаны ботами, но этот момент тоже нельзя исключать. Еще один важный аспект: любой некролог вызывает реакцию. Даже если человек прочитает, что кто-то погиб в автокатастрофе в центре Парижа, это вызовет у него жалость, внутреннее желание выразить соболезнования, выразить сопричастность — хотя этого человека он совершенно не знал. Но тем, кто пишет о погибшем родственнике, важно понять и объяснить смысл этой смерти: почему так получилось? Глубоко убежден, что комментарии этих людей связаны не с поддержкой специальной военной операции, а с необходимостью примириться с утратой.

Даже если мы отбросим осторожность публичных комментариев и цензуру в соцсетях, то многие так или иначе слышали про погибших на этой войне. Так как же можно этого не замечать?

Не сказал бы, что никто не скорбит по погибшим военнослужащим, и что эти трагедии совершенно невидимы, но репрессии, цензура и самоцензура играют большую роль. Когда у нас в стране впервые появились корпоративные кладбища ЧВК «Вагнер» в Краснодарском крае, в Ленинградской области, в Сибири, были прецеденты, когда на людей заводили уголовные дела за то, что они фотографировали могилы погибших военнослужащих. Об этих смертях боятся говорить даже родственники, которым еще нужно получить выплаты за погибшего. К ним на похоронах или перед ними подойдет офицер из военкомата, скажет: «Пожалуйста, не пишите лишнего, давайте сохранять память». Он будет использовать выверенные слова, чтобы члены семьи не хотели эту смерть манифестировать, публичить. В итоге эта ситуация хорошо описывается английским выражением „Dead bodies are everywhere —death nowhere” — погибшие везде, а смерти нет, ее не видно. Действительно, по мере продолжения войны, у кого-то погиб одноклассник, сосед, родственник или просто знакомый. Круг тех, кого затрагивает смерть этих людей, расширяется. Но при этом дискуссии про смерть нет. Общество было не готово к тому, что произошло после 24 февраля 2022 года, и до сих пор к этому не готово. Но оно не смиряется. Одна коллега хорошо высказалась: «У меня может быть нет голоса, чтобы говорить, но у меня есть глаза, и я вижу».

Насколько значимо количество погибших? Можно ли сказать, что когда люди гибнут тысячами, это становится для нас абстракцией просто потому, что мы не можем уместить это число в голове: сто тысяч погибших — это вообще сколько?

Дело совершенно не в цифре. Смерть одного человека, например, единственного сына, это такая трагедия для родителей, с которой они никогда не смирятся. Если погиб действительно близкий человек, или тот, кто формирует микросообщество, то цифры не имеют никакого значения. Если один человек был «своим» для тысяч, миллионов людей, то для всех них его смерть будет трагедией. А если это сто тысяч «других» смертей, то мы не будем чувствовать себя сопричастными.

Вы сказали о двух миллионах смертей ежегодно. Но важно ли здесь, как именно люди умирают? Отличается ли наше отношение к «логичной» смерти, когда человек умирает в глубокой старости в своей постели, и к внезапной смерти на войне?

Два миллиона умерших ежегодно — это в массе своей «хорошие», то есть вполне предсказуемые смерти. И чем больше город, тем такие смерти замечаются обществом меньше. Потому что отстроена целая инфраструктура ухода людей: хосписы, специальные отделения в больницах, где смерть проходит довольно незаметно. «Хорошая» смерть — это умереть в почтенном возрасте, в окружении родных и близких. Это быстрая смерть, которая не доставляет неудобств родственникам. «Плохая» смерть — прежде всего насильственная смерть, это смерть молодого человека, который еще не реализовался в жизни, мог бы сделать еще многое для общества. На войне бывают только «плохие» смерти.

Почему потери в Афганской и Чеченских войнах воспринимались гораздо острее?

Контекст и обстоятельства совершенно другие.Афганистан— это где-то там, далеко. Многочисленные исследования подтверждают, что под воздействием официального нарратива ветераны той войны с какого-то момента стали утверждать, что в Афганистане они воевали не с афганцами, не с душманами, не с моджахедами, а с войсками США и НАТО. Война в Чечне— гражданская. А нынешняя война отличается тем, что она намного ближе. Мы видим смерть российских и украинских военнослужащих на экране своих смартфонов в прямом эфире, а если не хотим смотреть этот контент, то просто переключаемся на другой канал. Развитие технологий, точечный характер репрессий, авторитарный политический режим в России, — все это влияет на наше восприятие смерти.

Если мы знаем про очень большие потери, но не можем про это публично говорить, не создает ли это «привычку» к смерти? Не начинаем ли мы относится к гибели человека слишком легко?

Еще рано об этом говорить. Наше отношение будет во многом зависеть от того, как будет оформляться память о погибших. Сейчас российское общество находится в растерянности, оно не знает, как комеморировать, как вспоминать погибших. Для части людей они — герои, для другой части — преступники. А если они не герои и  не преступники, то кто? Жертвы? А как относиться к погибающему мирному населению? Мы осознаем это только когда будет оформляться память о них. Когда мы поставим им памятники, когда напишем об этом в учебниках истории. Когда сформируются новые календари памятных дат, какой датой будет 24 февраля 2022 года? Это зависит от общества, и от государства. Это важно, так как позволит всем членам общества испытывать одинаковые чувства гордости, сочувствия, боли за события в прошлом.

Кажется, как раз у государства сейчас есть четкое отношение — героический нарратив. В школах появляются парты участников СВО, на домах устанавливают памятные таблички, и так далее.

Не могу согласиться. Я видел сюжеты, когда таблички, установленные погибшим бойцам ЧВК «Вагнер», снимали после «марша справедливости» летом 2023 года. Государство действительно обладает самой сильной позицией в формировании памяти о погибших, но пока оно ведет себя очень противоречиво, непоследовательно. Сейчас государство не формирует мемориальный нарратив, поэтому люди вынуждены все объяснять себе сами. И когда мы видим реакции людей на эти смерти — это не реакция всего российского общества, а реакция растерянных людей, которые именно сейчас проживают это горе и не могут с ним смириться. Их интимное горе не стыкуется с тем, как к этим смертям относится государство. Психотерапевты говорят, что травма — это не само событие, а невозможность человека пережить его, проработать. То есть травма не в гибели военнослужащего, а в невозможности объяснить, невозможности примириться, невозможности жить с этим дальше.

А есть какой-то здоровый механизм осмысления этих смертей? 

Даже если мы не можем сейчас этого представить, отношение к войне рано или поздно станет ключевой темой общественной дискуссии. Пока мы не ответим на вопросы об отношении к войне и горю, которое она принесла, будет очень трудно определить: кто мы, россияне? Кто мы, как политическая нация? Важен не только сам нарратив, который затем появится, но и идея примирения. В том числе примирения внутри российского общества: между теми, кто считает смерть этих военнослужащих незначимой, и теми, кто считает значимой. Примирения между россиянами и украинцами. Это примирение невозможно на уровне политиков, но возможно над могилами. По-английски эта формула звучит как reconciliation over graves. В Республике Карелия есть памятник, он называется «Крест скорби»: русская и финская матери скорбят по погибшим сыновьям, стоят, раскрыв руки и собой формируя крест. Он находится по дороге к российско-финляндской границе,где проходили тяжелые бои в период войны 1939—1940 годов. Для меня этот образ примирения матерей над могилами — фундаментальный и дает мне лично надежду.

То есть скорбь, горевание по погибшим — это неизбежный процесс, обязательная ступень на пути к тому, чтобы общество оздоровилось после всех ужасов войны? 

Без связи со смертью мы горюем по тому, что нельзя вернуть, восстановить. Исследователь Сергей Мохов говорит, что горе связано не только с физической смертью конкретного человека. Горевание — гораздо более широкое понятие, в теории горевания есть выражение «утрата связи»: то, что мы считаем безвозвратной утратой с каким-то объектом. В данном случае — с привычным образом жизни. Утрата, горевание — очень универсальные категории. Но в универсальности есть и некоторая надежда, что мы сможем это преодолеть. Война закончится не тогда, когда политики заключат мир, пожмут друг другу руки и поднимут бокалы шампанского. Эта война закончится, когда мы будем двигаться по пути примирения российского и украинского обществ. И это будут делать люди, которые потеряли на войне родных и близких.

Если память об этой войне будет связана не с героической защитой родины, не с доблестью, а с трагедией и бессмысленностью смертей, как это повлияет на потерявших близких?

У тех, кто сегодня ежедневно хоронит близких, уйдет земля из-под ног. Объяснение трагедии, которое они себе выстроили, перестанет работать. И я не уверен, что это будет правильно, что это будет работать на общее благо. Потому что внутри общества возникнет огромное количество разделительных линий, которые будут препятствовать сложному, но честному разговору о цене жизни и смерти. Боюсь, что общество в этом случае так и останется воевать. А я хотел бы, чтобы война закончилась. В будущем возникнет общественная дискуссия, в которой будет слышен голос людей, которые сейчас молчат: это антивоенно-настроенные россияне и те, кто пережил гибель родственников на войне. Должны высказаться публичные интеллектуалы, деятели культуры, ученые, исследователи памяти, мемори-активисты, и, конечно,  политики. Обществу потребуется несколько лет, может быть несколько десятилетий, чтобы разные его части сформировали отношение к погибшим.

А если этого не произойдет? Если репрессии и пропаганда никуда не уйдут, и мы на нашей жизни так и не застанем эту свободную дискуссию, о которой вы говорите? 

Это обязательно будет. Смерть — это не про тех, кто погиб, а про тех, кто остался. И общество всегда формирует свое отношение к происходящему. Этот процесс невозможно остановить даже на одну минуту, не то, что на несколько десятилетий. Каждый человек задает сам себе вопросы, у него возникают сомнения. Эта дискуссия ведется и сейчас, просто она непублична. Она происходит в закрытых сообществах, закрытых кругах, среди тех, с кем мы можем об этом говорить, спорить, может быть, менять собственную позицию. И даже если государство будет и дальше накладывать вето на практики памяти, то все равно спонтанная память, спонтанная мемориализация будет существовать. То же самое происходило с 9 мая: кто-то шел на военный парад, кто-то шел на акцию «Бессмертный полк», кто-то ехал на кладбище поминать погибших, а кто-то оставался дома и проводил этот день в семейном кругу. Уверен, что рано или поздно это станет общенациональной общественной дискуссией, потому что нет другой темы, которая касалась бы всех и каждого.

«Хреновых полиграфологов в Российской Федерации в сто раз больше, чем хороших», — считает Калинкин. В том числе по этой причине мужчина, много лет посвятивший корпоративным проверкам, не считает, что заключение полиграфолога должно обладать юридической силой и не ждет законодательных изменений, касающихся полиграфа: «Полиграфологи не готовы к такой ответственности». Он отмечает, что несмотря на рост интереса к подобным тестам, профессионалов в этой области становится все меньше. Он убежден: чаще всего к ложным результатам приводит некачественная работа полиграфолога или неадекватные ожидания заказчика услуги. При этом современное научное сообщество скептически относится к самому устройству полиграфа, а метод контрольных вопросов не считается надежным способом выявления лжи. Профессор Миннесотского университета Уильям Айаконо, специалист в области психологии, психиатрии, нейробиологии и права, — один из самых авторитетных критиков полиграфа. В 2024 году он выпустил обзор, в котором проанализировал самые значимые за последние 50 лет исследования, посвященные использованию полиграфа. Ученый пришел к выводу, что, несмотря на десятилетия использования, точность полиграфа до сих пор остается научно не доказанной. К подобным выводам приходят и другие ученые. В исследовании, опубликованном в 2003 году в журнале Issues in Science and Technology,говорится о частоте ложноположительных и ложноотрицательных результатов. Ученые протестировали несколько сценариев прохождения полиграфа и выяснили, что на каждые десять тысяч тестов полиграф выдает сотни ошибок, признавая виновными тех людей, кто никак не причастен к преступлению. Одно из самых значимых исследований в этой области было проведено в том же 2003 году: тогда Национальная академия наук США выпустила отчет, в котором заключила, что полиграф недостаточно надежен и слишком часто ошибается — особенно когда невиновные люди нервничают. В 2019 году ученые снова провели ряд исследований, чтобы сопоставить их с прежними результатами — и пришли к тому же: «Ни одно из новых исследований за 15 лет с момента доклада Национальной академии наук США не изменило общего вывода: метод CQT остается ненадежным и не должен использоваться в судебной практике». Кроме вопросов к научной обоснованности, использование полиграфа влияет и на психологический климат в коллективе. По данным опросаисследовательского центра портала Superjob, пятая часть россиян (21%) отказалась бы от тестирования при приеме на работу, в опросе сервиса «Работа.ру» количество таких респондентов составило 24%. Большинство из них объясняют отказ тем, что не готовы работать в компании, где руководство изначально не доверяет своим сотрудникам. Эксперт по трудовым спорам Виктория Кочеткова в разговоре с «Чертой» утверждает, что такие проверки нарушают права сотрудников: «Применение полиграфа недопустимо, так как работник — не преступник. Такие проверки ставят работодателя в позицию превосходства, давления, подчинения и манипуляции работниками, а не партнерских отношений. [Популярность проверок на полиграфе] еще больше подчеркивает, что работник — это экономически и организационно подчиненная сторона».

Как понять, что звонят мошенники, еще до того, как снимешь трубку? 

Чаще всего мошенники звонят именно с мобильного номера — это видно по коду оператора. В последнее время звонки часто совершаются по Viber или WhatsApp. В этом случае проще всего скрыть ваш номер для тех, кто не в списке контактов. Тогда мошенники не смогут вас найти по номеру телефона и использовать эти мессенджеры. Второй признак — звонок всегда неожиданен. Вы не обращались в банк и не просили кредит. У вас не было никаких вопросов к банку, но вдруг у банка возникает вопрос к вам. Часто вас погружают в ситуацию, в которой вы раньше не находились, например говорят, что вам надо помочь вывести мошенников на чистую воду. Это не ваша задача. Это задача сотрудников правоохранительных органов, и настоящий банк никогда с этим к вам обращаться не будет. Мошенники навязывают вам какую-то важную роль: либо вы «подсадная утка», либо они якобы узнали из оперативных источников, что сейчас на вас будет оформляться кредит. В этой новой ситуации, когда человек принимает навязанную ему роль, он начинает встраиваться в сценарий, который написан не им. И по этому сценарию его ведут. Есть техническое средство защиты от мошенников: существуют определители номеров, которые встроены в банковские приложения или антивирусные программы для мобильных устройств. Там хорошая база по caller ID, и эти приложения могут предупредить, что вам звонят мошенники. Но надо понимать, что устанавливая «Яндекс», «Касперский», Dr.Web, Сбер, ВТБ и так далее вы предоставляете этим компаниям доступ ко всему списку ваших вызовов и они начинают видеть, с кем вы общаетесь. Я рекомендую ставить такие приложения стареньким родителям, у которых нет больших тайн.

Мошенники часто представляются полицейскими, следователями, сотрудниками ФСБ. Как понять, что это обман?

Полтора года назад утекла российская налоговая база. После этого МИД, министерство образования, отдельные крупные университеты и большие компании подвергались подобным атакам. Сначала якобы руководитель писал сотруднику в мессенджер о проверке спецслужб, а через какое-то время с ним связывался «представитель ФСБ» и начинал его раскручивать. Важно понимать, что никакой оперативный сотрудник или настоящий следователь не будет допрашивать вас по телефону. Это впрямую нарушает закон об оперативно-розыскных мероприятиях, закон о следственных действиях. Протокол допроса всегда составляется в присутствии. Есть отдельная форма телефонных опросов, когда вы находитесь не в России, но тогда вместе с полицейским должен быть ваш законный представитель, который должен подписать протокол от вашего имени — это целая процедура. Единственное, о чем вас может попросить настоящий следователь или оперативник, — это встретиться с ним. Причем даже это мошенники уже понимают и назначают личные встречи, во время которых забирают деньги, заставляют брать кредиты. Оффлайн-мошенничество сейчас в основном происходит в Европе, но это значит, что в Россию оно тоже скоро придет. Наши мошенники чаще всего лишь адаптируют опыт из других стран и докручивают его до российских реалий. Если вам предлагают встречу в кафе, на станции метро, в магазине, в коворкинге — не ведитесь. Сотрудник правоохранительных органов должен вас пригласить в свой рабочий кабинет и там провести беседу, если у него на самом деле есть к вам вопросы.

Реалистично ли вообще никогда не брать звонки с незнакомых номеров?

В современных Android и iPhone есть функция запрета приема вызовов с неизвестных номеров. Это значит, что никто из тех, кто не находится в вашей адресной книге, никогда не сможет вам дозвониться. Я бы рекомендовал такую функцию тем, кто экономически не активен, либо тем, кого надо дополнительно защищать — это старшее поколение или дети. Но, к сожалению, для большинства это невозможно. Мы живем в таком мире, где все-таки можно получить полезный звонок от номера, который не находится в нашей книге: из какого-то учреждения, из банка или магазина, от нашего потенциального заказчика или партнера. К тому же люди меняют телефонные номера, заводят новые сим-карты, переезжают в другие страны, и мы можем просто потерять с ними контакт.

Как защитить ребенка от мошенников?

Детям нужно подключить родительский контроль — эта функция незаслуженно забыта и теми, у кого есть пожилые родственники. С помощью родительского контроля можно настроить телефон таким образом, чтобы видеть все звонки, которые поступают человеку, и удаленно сбросить или заблокировать опасные номера. Для этого есть и отдельные программы, и уже встроенные в Android и в iOS. Ребенок должен иметь на компьютере свою собственную учетную запись и ни в коем случае не входить в записи мамы или папы. Он не должен иметь доступ к банковским счетам, «Госуслугам» и другим системам, которые ему не принадлежат. А часто бывает, что мы поставили компьютер дома, подумали «зачем нам пароль, здесь все свои», и каждый работает в одном и том же пространстве. Обязательно нужно делить учетные записи. Тут дело не в доверии, а в безопасности: взрослые люди могут распознать манипуляцию, а ребенок этого всего не понимает.

Атак на детей сейчас очень много, потому что они активно пользуются мессенджерами, их часто атакуют через Телеграм. Например, знакомится мальчик с девочкой, а потом пишет: «У меня что-то с учетной записью Apple случилась, мне надо войти с другого устройства и активировать Apple ID. У тебя же есть айфон?» Тогда мошенник дает свой пароль, убеждает ребенка войти в его Apple ID на своем телефоне. После этого телефон перепривязывается к мошеннику, и он требует с ребенка деньги, угрожая превратить его телефон в кирпич. С детьми надо говорить, надо быть внимательными к тем угрозам, которые сейчас актуальны.

Можно ли отказаться от звонков от банка и получать только уведомления в приложении? 

Некоторые банки на это идут, но иногда эти запреты игнорируются маркетинговыми отделами. Или случаются ситуации, когда телефон перестает принимать пуш-уведомления. Приложения российских банков из-за санкций выкинуты из App Store и Google Play, их приходится устанавливать обходными путями, из-за этого все ломается. Так что нельзя быть полностью уверенным, что из банка никогда не позвонят.

А вообще часто ли банки или, например, сотрудники «Госуслуг» звонят по телефону своим клиентам?

Нет, нечасто. Можно сказать, что чаще звонят именно мошенники. Из банка могут позвонить из маркетингово отдела с предложением улучшить условия по вкладам или чему-то еще. Но чаще подобные письма приходят в электронном виде. «Госуслуги» вообще никогда сами не звонят, так что любой звонок оттуда — это мошенники. «Мос.ру» иногда звонит, но и они обещают от этого избавиться. Так что, если вам поступает такой звонок, то есть дополнительный повод внимательнее к нему отнестись.

Что делать, если уже начал разговор с мошенниками?

Эти ребята применяют очень серьезное психологическое давление на человека. Они его расшатывают, погружают в ситуацию острого дефицита времени, острого стресса, нагнетают искусственную опасность. Самый лучший способ — включать осознанность. Спросить себя: зачем мне позвонили? Почему я мог вызвать интерес? Я всегда советую сказать, что вам сейчас не очень удобно говорить и попросить перезвонить через полчаса. В это время позвоните в банк по номеру, который указан на официальном сайте или на вашей пластиковой карте. Так вы сможете понять, был ли это на самом деле звонок из банка. В этот момент вы выпадаете из поля манипуляции мошенника и начинаете действовать самостоятельно, чем ломаете его сценарий. Я точно знаю, что люди, которые выскакивают из манипулятивного захвата, помечаются как плохие объекты для мошенничества, и впоследствии их гораздо реже атакуют. Так что быть проактивным, не быть ведомым — это тоже способ защиты.

Если человек однажды попался на удочку, то мошенники будут звонить ему чаще?

Да, если в базах, которые мошенники покупают в даркнете, напротив вашего имени стоит плюсик — это значит, что вам могут и дальше звонить. Я говорил с руководителем службы безопасности Сбербанка одного региона, и он рассказал, что у них есть люди, которые как на работу прибегают в одно и то же отделение и начинают снимать из банкомата деньги, срочно их куда-то вести и переводить. Они этих людей уже узнают, служба безопасности просто отключает удаленно банкомат, около которого стоит человек с трясущимися руками, и ведет его пить чай. Но все равно не всегда удается спасти, и люди ведутся снова и снова.

Кроме самой неожиданности звонка, есть ли какие-то определенные факторы, на которые стоит обратить внимание? Например подозрительные фразы, которые никогда не скажет сотрудник банка?

Конечно, если у вас спрашивают пин-код или код от СМС — это совершенно точно мошенники. Но сейчас они стали умнее и могут не спрашивать этого, а просто прислать вам ссылку в мессенджер и сказать: «Вы мне ничего не говорите, вы сами все введите». Перейдя по этой мошеннической ссылке, вы увидите интерфейс «Госуслуг» или логотип банка, все будет выглядеть очень похоже. И вы сами передадите все свои данные злоумышленникам. Поэтому компьютеры и телефоны должны быть защищены антивирусными программами, а пароли от банка должны храниться не в вашей памяти, а в парольном менеджере. Он распознает, что эта ссылка ненастоящая, и просто не даст вам пароли из своей базы.

Часто люди доверяют мошенникам, потому что те правильно называют паспортные данные или другую личную информацию. Но ведь то, что позвонивший верно называет мои данные, еще не значит, что он действительно представляет официальную структуру?

Иногда я показывают своим клиентам информацию о них из слитых баз данных. После этого люди начинают понимать, что почти про каждого человека все известно, кроме секретных вещей: пароля или того же кода из СМС. ФИО, адрес проживания, место работы, доходы за последние годы, машины, прописка, адрес, где квартиру снимаете, где ваша любовница живет, — все это вычислить несложно. Так что неудивительно, что мошенники владеют этой информацией.

Почему вообще в интернете так много наших данных?

Беда в том, что информационные системы крайне дырявы. Во-первых, это происходит из-за того, что в компаниях работают не самые квалифицированные специалисты по безопасности. Доступ распределен на огромное количество людей, и уровень этого доступа не всегда адекватен реальным задачам того или иного сотрудника: менеджер салона сотового оператора может иметь доступ к биллингу практически любого абонента. Это ненормально, таких доступов быть не должно. Из-за коррупции, которая пронизывает государственные или частные корпорации, люди сливают информацию из этих баз данных. Иногда уволенные сотрудники — а в этих местах текучка довольно высокая — просто забирают куски или целые базы данных и потом продают их на черном рынке, рассматривая стоимость продажи как «парашют», премию на увольнение. И поэтому огромное количество наших данных утекли в сеть много раз. Надо просто это принять, полностью защитится от этого невозможно. Единственное, что можно сделать — минимизировать раскидывание своих данных по странным компаниям. Например, мы приходим в медицинскую организацию, от нас требует анкету, где мы сразу должны выдать огромное количество информации о себе. А в обмен нам дают кусочек пластика, который дает нам скидку. Но за эту скидку мы отдаем информацию о себе, которая рано или поздно окажется в даркнете.

Выходит, что у мошенников на момент звонка чаще всего есть все, что нужно для взлома, и не хватает только кода из СМС или пароля, и назвать их — значит точно передать им доступ к своим приложениям. А что еще можно сделать, чтобы помочь мошенникам украсть наши данные? 

Можно поставить приложение, которое они пришлют вам в мессенджер для Android или IOS. Можно просто пойти в банк, открыть новый счет, перевести на него все свои деньги и дать им данные к этому счету. Или перевести деньги по реквизитам, которые они вам сообщат. Это их любимая история: они предлагают открыть «безопасный счет, чтобы ваши деньги не украли мошенники».

А к чему опаснее всего потерять доступ: к банку, «Госуслугам» или чему-то еще? 

Тут ранжировать сложно — все зависит от того, чего мошенники хотят, и в каком сервисе вы храните что-то важное. Это могут быть мошенники, которые в преддверии выборов собирают доступы к «Госуслугам», а потом используют их, чтобы определенным образом проголосовать за вас. Такую атаку провернуть несложно, и вы даже не поймете, что потеряли этот доступ. Есть атаки на банки, где лежат ваши деньги — конечно, к деньгам потерять доступ неприятно и опасно. Есть электронные подписи в «Госуслугах». Если ваша подпись квалифицированная, то с ней можно подписать сделки по недвижимости. Чтобы избежать этого риска, можно запретить сделки по объектам недвижимости без вашего участия, тогда электронная подпись работать не будет. В банке можно поставить лимиты на снятие и перевод средств, например до пяти тысяч рублей — это тоже неплохо блокирует активность мошенников.

Хорошо зарекомендовала себя практика хранить деньги на отдельном банковском счете, к которому не привязана карточка. С этого счета всегда можно без комиссии пополнить карту, а если вы отдали СVC от своей карты или продиктовали код из СМС, то вы не потеряете все деньги — они останутся на счету, к которому нет СМС доступа. Это не стопроцентная защита, но дополнительная преграда на пути мошенника.

То есть даже если злоумышленники завладели вашими «Госуслугами», они все равно ничего не смогут украсть без электронной подписи?

Да. Чтобы украсть у вас что-то, им недостаточно просто получить доступ к «Госуслугам», им надо посмотреть, если у вас электронная подпись, стоит ли у вас дополнительная защита. Подписи защищены отдельными кодами и паролями, так что мошенникам нужно будет их от вас получить. В этом случае они скажут: «Какой вы молодец, видно, что занимаетесь своей безопасностью. Давайте мы сейчас пройдем этот этапчик с вами вместе, я вам подскажу. Какие у вас там цифры получились? Да, у меня такие же, спасибо, все здорово». Когда у вас просят код подтверждения вашей квалифицированной электронной подписи, это всегда значит, что кто-то собирается подписать что-то от вашего имени. Тут надо срочно бросать трубку и бежать в полицию.

Если человек завладел вашими «Госуслугами», но вы не помогаете ему продвинуться дальше, не продолжаете передавать свои данные, то все еще может обойтись. Правильно? 

Да, все ваши данные выкачают, но трагедии не произойдет. Они могут увидеть привязанную карточку, с которой мы оплачиваем налоги и штрафы, но ничего не смогут с ней сделать. Проблема только в том, что момент, когда человек отдал «Госуслуги», он уже находится как в гипнозе и ему очень сложно от этого отрубиться. Поэтому лучше прерывать коммуникацию на более ранних этапах, когда возникло минимальное сомнение. А оно возникает почти у всех. Человек начинает понимать, что его обманули, довольно быстро: что-то произошло, дальше с ним оборвали контакты, телефон, по которому ему звонили, перестал отвечать, а деньги исчезли. И в этот момент больше половины людей, к сожалению, закрываются. Они никому не рассказывают. Им стыдно, что они вот так повелись на манипуляции и отдали свои деньги жуликам. Это очень неправильное поведение. Чем раньше и быстрее вы обратитесь в службу безопасности банка, в правоохранительные органы, к знакомым спецам по безопасности, тем больше шансов эти действия отменить. Может быть, прошли еще не все банковские проводки, ведь движение средств по счетам происходит чуть дольше, чем мы видим в нашем приложении. Да, на нашем счету этих денег уже нет, но на самом деле они просто заблокированы для последующего перевода и стоят в очереди на проводку. И это можно еще успеть отменить. Поэтому тут уже стесняться поздно — надо бить тревогу.

Могут ли мошенники взять кредит без участия человека и без его электронной подписи? 

Эта ситуация возможна, если у мошенников есть коррумпированное окошко в банке. Когда мы берем потребительский кредит в некоторых магазинах, мы думаем, что мы берем его в самом магазине, а на самом деле нам выдает его банк, а иногда и микрофинансовая организация. Там они нам сразу подключают выпуск простой среднеквалифицированной электронной подписи, которая активируется при помощи SMS на наш номер телефона. Жуликам достаточно эти четыре цифры от нас получить, и тогда мы фактически подписываем себе микрокредит. Поэтому когда вы закрываете кредит, требуйте закрытия электронной подписи и получайте документы, что подпись отозвана и более недействительна.

Главное — никому не сообщать код из SMS?

Да. Самого по себе паспорта недостаточно. Нет никакой проблемы в том, чтобы выцепить паспортные данные по номеру телефона, по имени, фамилии, дате рождения, по адресу. Ваш паспорт валяется у вас в «Избранном» в Телеграме или в переписках ВКонтакте, вы сканируете его на работе, даете при регистрации в отелях и заключении контрактов. Это секрет Полишинеля, который известен любому жулику. Но с одними данными паспорта ничего сделать нельзя.

Часто мошенники пугают тем, что сделали перевод от имени человека «на помощь ВСУ» или в другие организации, которые считаются в России террористическими. Что в этом случае делать?

Пускай сделают. Бросайте трубку, звоните в службу безопасности банка, опишите ситуацию. Они проведут расследование и выяснят, что перевод сделан не с вашего IP-адреса и из места, в котором вы не находились. Служба безопасности моментально заблокирует ваш личный кабинет. А если перевод еще не прошел проводку, его вам могут вернуть. Бывало даже, что банки признавали эти переводы мошенническими и возвращали деньги через несколько дней себе в убыток.

Обращаться нужно в первую очередь в банк, не в полицию?

Да, если мошенничество связано с банком, то служба безопасности банка отреагируют быстрее.

А вообще имеет ли смысл в полицию обращаться? Нужно ли записывать разговор на диктофон?

Смысл имеет в любом случае. Хотя бы для того, чтобы иметь доказательства, если от вашего лица будут сделаны какие-то действия, которые с точки зрения российского законодательства являются уголовно преследуемыми. Допустим, у вас украли доступ ко ВКонтакте и разместили там пост, попадающий под «фейки о российской армии». Запись будет доказывать, что вы не имели злого умысла и всячески пытались противодействовать мошенникам.

Еще есть схемы, когда на карту приходит сумма от незнакомого человека, а потом с получателем связываются и просят вернуть эти деньги переводом на другой счет. В результате человек соглашается и становится участником преступления.

Эта схема стара как мир: «Ой, я случайно положил вам на номер 300 рублей, ошибся в одной цифре». После этого мошенник в своем банке отменяет операцию, его деньги ему возвращаются, а вы свои деньги уже куда-то перевели. Так же иногда мошенники пытаются использовать вас как прокси, фактически как VPN для обхода отслеживания их финансовой активности. Если вам на карту пришли деньги, мой совет — радуйтесь. И ничего с ними не делайте. Как только вы, пускай даже с небольшой суммой, станете таким прокси-переводчиком, они могут вас использовать и дальше, шантажируя вас тем, что человек, которому вы перевели деньги — это на самом деле руководитель спецслужб Замбии, и вы все это время помогали их повстанцам.

А можно ли предположить, что действительно кто-то ошибся и случайно перевел?

Ошибся и ошибся, мы все ошибаемся. Пускай он сам доказывает в своем банке, что он ошибся. Банк разберется, а потом вернет ему эти деньги.

Как часто нужно менять пароли от важных приложений?

В зависимости от того, насколько интенсивно вы пользуетесь тем или иным сервисом. Если вы пользуетесь им ежедневно, то я рекомендую менять пароль раз в 60-90 дней. Если раз в неделю, то смены пароля раз в полгода вполне достаточно. Все, что реже, — уже в зоне риска. И самое главное: не используйте одинаковые пароли в разных сервисах. Потому что если сервис допустил утечку и ваш пароль попал в базу данных, то все жулики, которые ее получат, будут пробовать ввести этот пароль во все ваши приложения.  

Почему 24 февраля не делают праздником?

В том, что 24 февраля для текущей России не стало важной сакральной датой, нет ничего удивительного, считает политолог, приглашенный исследователь Центра анализа европейской политики Михаил Комин. «Начало любой войны — дата, которая не часто отмечается на государственном уровне, если только отмечание не связано со скорбью и сожалением. Если государство не сожалеет, что начало войну и считает, что она принесла ему какие-то военные успехи, победы, достижения — оно не вспоминает дату ее начала. В таком случае оно скорее глорифицирует день окончания войны или даты важных битв, которые принесли государству победу». Если же режим относится к войне негативно, например, считает, что она была империалистической, захватнической — тогда дата начала войны становится более значимой и происходит коммеморация преступлений или выражение сожаления государству, против которого была война, продолжает Комин. Например, для текущей Германии гораздо более важной является не дата окончания Второй мировой войны, а дата ее начала — 1 сентября 1939 года. Потому что текущее руководство страны сожалеет о том, что было сделано нацистским режимом.

Российским властям нечего предъявить в качестве военного успеха и повода для гордости, и потому они не привлекают внимания к 24 февраля.

«Эта дата ассоциируется у людей скорее с началом неопределенности, чем с началом геополитического успеха. Даже у лояльной Кремлю аудитории нет консенсуса, что война пошла по плану. Никто уже не понимает, какие цели у этой войны, поэтому лучше людям о ее начале не напоминать», — говорит старший научный сотрудник Финского института международных отношений Маргарита Завадская. Кремль не акцентирует внимания на дате начала войны, потому что это обращает внимание людей, что война идет долго, добавляет политический обозреватель Андрей Перцев. Напоминать об этом не на пользу властям — изначально все подавалось так, что война очень быстро закончится. «Власть продвигает идею, что война якобы никак не влияет на общество: кто хочет — живет обычной жизнью, кто хочет — идет на войну. Но люди устали от войны и понимают, что есть трудности, в том числе экономические, в обществе высокий уровень тревожности», — полагает Перцев.

Признание ЛНР и ДНР — тоже не праздник

Вечером 21 февраля 2022 года Владимир Путин признал независимость Донецкой и Луганской народных республик, назвав жителей этих регионов «нашими соотечественниками». Были подписаны договоры «о дружбе и взаимопомощи», но радостной и объединяющей эта дата не стала. Во-первых, через два дня началась полномасштабная война, которая стала безусловным стрессом для россиян, как бы они к ней впоследствии ни относились.

«Люди вошли в зону турбулентности — и праздновать день, который предстоит такому стрессу, кажется странным с точки зрения выстраивания победного нарратива», — отмечает Маргарита Завадская.

Во-вторых, в сентябре 2022 года регионы, независимость которых признал Путин, вошли в состав Российской Федерации, и повод для праздника очевидно исчез. К тому же неизвестно, насколько постоянны эти «территориальные достижения», напоминает Завадская. Кроме того, новые территории — не самое понятное людям достижение, ведь на них тратятся бюджетные деньги. «В большинстве российских областных центров городские пейзажи не впечатляют. А когда людям показывают, как восстанавливают новые территории, сколько там денег потрачено, у них возникает вопрос: а зачем?» — говорит Андрей Перцев. Действительно: в 2023 году на восстановление ДНР, ЛНР, Херсонской и Запорожской областей власти России планировали потратить более 651 миллиарда рублей за три года. Это в четыре раза больше расходов на развитие всего Дальнего Востока. Тем не менее власти продолжают отмечать дату аннексии четырех украинских областей в сентябре 2022 года. В прошлом году в Москве в этот день проходил концерт «Россия, Донбасс, Новороссия: вместе навсегда!».

Как Кремль «упаковывал» войну в течение трех лет

«Сначала, чтобы максимально успокоить людей, власти использовали технический жаргон и назвали войну “специальной военной операцией”, говорили: “Вы не переживайте, мы все быстро уладим”. Это слово действительно ввело какие-то слои населения в заблуждение. “СВО” звучало так, что все будет быстро, эффективно и профессионально», — объясняет Маргарита Завадская. Иллюзию, что война будет быстрой, российским властям давала история с Крымом. Но в Крымской операции, по словам Завадской, была «уникальная комбинация факторов, которые отсутствовали в случае с Восточной Украиной» и повторить такое было практически невозможно.

Плана, как преподносить войну гражданам, у Кремля не было — ему пришлось переупаковывать подачу контента на ходу.

«Сначала запретили говорить слово “война” — чтобы взять небольшую передышку от массовой критики. После Бучи ситуация стала приобретать совсем нехороший оборот, примерно тогда же возникло законодательство о дискредитации российской армии», — говорит Завадская. В первые месяцы власти пытались добиться от общества демонстративной поддержки военных действий, отмечает Михаил Комин: «Мы видели разные проявления этой поддержки, когда те или иные бюрократические единицы, в том числе бюджетники, люди в школах и детских садах выстраивались в буквы Z и V — то есть формально отрабатывали демонстрацию поддержки войны». При этом довольно быстро произошло мощное переключение на «противостояние Западу»: войну стали позиционировать как шаг, предпринятый в ответ на якобы агрессивные действия Запада. Украина, напоминает Завадская, вообще не фигурирует как полноценный игрок в этой истории — российские СМИ преподносят ее как марионетку Запада. Ответственность за войну Кремль, лояльные ему медиа и зет-корры переложили на «коллективный Запад». «Трудное, но необходимое решение», — таким был ключевой нарратив, который используют до сих пор. Что касается медиапространства, то в начале войны в прайм-тайм в эфире было много политических ток-шоу, но после контрнаступления [украинской армии] в 2022 году бравурный дух немного поутих, и в эфир стали возвращать развлекательные программы, отмечает Андрей Перцев: «После мобилизации в сентябре 2022 года тему фронта стали поднимать очень аккуратно. [По телевидению] были короткие сюжеты, что “взяли очередной пункт, территории освобождаются, Украина несет потери, все нормально”, но их было немного — чтобы лишний раз не тревожить людей и не акцентироваться на том, что война идет долго». Постепенно войну делали фоном, но у большинства людей она все равно вызывала тревожность, страх новой мобилизации и заставляла думать о связанных с ними сложностях. После мобилизации власти поняли, что существенная часть населения не готова вкладываться в войну действиями, говорит Михаил Комин: «Тогда Кремль стал требовать от общества исполнительской поддержки на местах. Стало важнее, чтобы разные социальные группы российского общества, если и не рвали рубашки на груди “за СВО”, то хотя бы не саботировали нужные для войны решения. Губернаторам и мэрам было важно демонстрировать, что они тем или иным способом поддерживают семьи воюющих». Такой тип требования поддержки, отмечает Комин, более-менее сохранился до сегодняшнего дня. С 2023 года, по мнению Маргариты Завадской, война стала постоянным фоном и частью повседневности российских граждан. Окончательно утвердился нарратив «долгая война, национальная борьба». «Именно тогда случился всплеск патриотических историй в мирных областях: все сектора экономики и сферы жизни перешли на военные рельсы. В школах появилось патриотическое воспитание и так далее». Сейчас война с Украиной остается фоном для существования российского государства, говорит Михаил Комин. При этом единой информационной политики в отношении войны у российских властей нет, подчеркивает Андрей Перцев: на слишком разную аудиторию нужно работать пропаганде. «С одной стороны, большинство людей успокаивают, что все идет своим чередом. С другой стороны, есть Путин, который вовлечен в войну сильнее, чем средний россиянин, и провоенная аудитория — им интересен сам процесс войны. С этой аудиторией [пропаганде] тоже надо работать».

СВО и ВОВ хотят уравнять?

Российские власти действительно проводят аналогии между СВО и Великой отечественной войной. Это заметно по разным сферам: от школьного образования до уголовного законодательства. «Медийное скрещение [СВО И ВОВ] стало происходить в 2023-2024 годы, когда стало четко проговариваться: СВО — продолжение борьбы с фашизмом. Это был, скорее, реактивный способ и попытка постфактум упаковать то, что происходит на фронте. К 9 мая эта риторика, вероятно, усилится», — считает Маргарита Завадская. Андрей Перцев перечисляет другие признаки того, что власти хотят уравнять в сознании граждан две войны: «Слово «ветеран» стало общим — раньше так назывались только ветераны Великой отечественной войны, даже «афганцев» называли «участниками». А сейчас — «ветеран СВО». Их даже стали защищать уголовной статьей о клевете и дискредитации. В «освобожденных» населенных пунктах водружают чаще всего не флаг России, а красное знамя победы. В школах ставят «парты героев», вешают памятные доски — такое повторение практик чествования ветеранов должно вызывать у людей ассоциации с Великой отечественной войной». Но уравнивать украинскую войну с Великой отечественной, по мнению Перцева, «опасная история». В новом учебнике истории, который написал помощник президента России Владимир Мединский с соавторами, главы об СВО и Великой отечественной войне описаны практически идентично.

«С помощью нарративного анализа я посмотрел, как в учебнике описывается глаза про ВОВ и СВО. Алгоритм не распознал эти темы как два разных кластера по интонации и набору слов — это говорит о том, что российское государство абсолютно смешивает эти вещи между собой», — рассказывает Михаил Комин.

Исследователь обнаружил множество лексических совпадений: нынешнюю Украину, как и гитлеровскую Германию, в учебнике называют «нацистским режимом», а обе войны описывают как «противостояние Западу». Ознакомиться с результатами исследования можно здесь.

24 февраля станет новым 22 июня?

Даже после окончания войны 24 февраля вряд ли станет особенной датой. «Сам культ победы не подразумевает дня скорби и памяти. Одно дело, Великая Отечественная, когда на нас напали, а тут — что вспоминать? Что мы начали войну? Акцент, скорее, будут делать на “дне победы”», — считает Андрей Перцев. Такого же мнения придерживается и Михаил Комин: вероятно, текущий режим глорифицирует дату, которая будет считаться датой завершения войны как 9 мая. «Если же режим в России сменится на более демократический и либеральный, можно предположить, что 24 февраля станет трагической датой, когда глава государства приезжает в Бучу и встает на колени или делает другие символические шаги», — добавляет Комин. По мнению Маргариты Завадской, если мирное соглашение между Россией и Украиной будет подписано, возможны разные варианты развития событий.

Если России удастся удержать какие-то значимые территории, на которых будут проживать люди, Кремль сможет упаковать это максимально триумфально, говорить, что «Россия — страна освободителей» и создать новую победную дату. Более скромный вариант — 24 февраля просто уберут из официального нарратива, и ключевой датой станет дата подписания мирного соглашения.

«Тогда фокус, скорее, сделают на “дипломатической победе” и том, что Россия защитила свои интересы и добилась уважения. После этого Кремль может переключить фокус внимания граждан с войны на что-то другое. Боюсь, что при любом исходе пропаганда может подавать это в терминах победы». Однако, пока в переговорных процессах нет Украины, рано говорить о перспективах подписания мирного соглашения, отмечает Завадская: «США и Россия не могут подписать соглашение за Украину: войну нельзя прекратить в одностороннем порядке».

Уровень насилия и преступности в России растет после того, как домой начали возвращаться ветераны войны и помилованные заключенные. В 2022 году впервые за 20 лет увеличилось число убийств и покушений на убийство (на 4%), в 2023 количество насильственных преступлений, совершенных участниками войны, выросло в 13 раз. Всего за два года россиянам, участвовавшим в войне в Украине, вынесли больше 2,5 тысячи приговоров по уголовным делам. В ближайшем будущем с большой вероятностью уровень насилия в стране будет и дальше расти: причина этого — состояние, в котором находятся вернувшиеся с войны и их поврежденная психика. Это серьезная угроза общественной безопасности. В 2023 году в отношении помилованных президентом бойцов ЧВК «Вагнер» заведено более 190 уголовных дел, подсчитало издание «Верстка»: 20 из них — по статьям об убийствах или попытках убийства. Среди этих дел множество громких и жестоких преступлений, вот лишь часть из них: Иван Россомахин в Кировской области изнасиловал и убил 85-летнюю пенсионерку, Артем Гречкин в Ставропольском крае ограбил дачу 71-летнего пенсионера и убил его, Александр Мамаев из Нижегородской области ударил жену ножом в грудь на глазах у детей, и та скончалась.

Постоянный режим насилия

Завербованные на войну заключенные уже были сломаны тюрьмой. В российских исправительных колониях людей травмирует прежде всего типичная практика управления — через насилие: прямое, косвенное, институциональное. Насилие применяется как должностными лицами, так и заключенными, которым эту функцию делегирует администрация, объясняет эксперт Фонда «Общественный вердикт» Асмик Новикова. Эта практика уничтожает любое обучение и программы адаптации внутри тюрьмы — они просто не имеют смысла в подобных условиях, уверена эксперт: «От заключенных добиваются послушания, их подвергают пыткам, телесным наказаниям, держат в строгой изоляции в ШИЗО, — делается все, чтобы разрушить в человеке чувство собственного достоинства. Его учат быть, например, столяром, а потом 864 раза бьют резиновыми дубинками по голеням и пяткам. Самое страшное последствие таких практик — человек, долгое время переживающий насилие, сам легко переключается в “режим насилия“. Будет ли он после тюрьмы применять его к другим — неизвестно, но вероятность этого велика». Участие в войне также не проходит бесследно. Вернуться в мирную жизнь и заново социализироваться — тяжело, утверждает директор центра социальной помощи «Гавань Надежды» Юрий Муратов. Такой человек не может быстро восстановиться и стать личностью, которой был раньше, полноценным гражданином. Яркий пример: на протяжении большей части истории США у военнослужащих не было возможности голосовать — считается, что во время такой службы человек не отвечает за себя в полной мере и не способен осознанно принимать решения. Наиболее частое последствие экстремального стресса, которое испытывают люди в зоне боевых действий, — посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР). Оно может возникать у каждого третьего воевавшего — такую частоту выявили у ветеранов войны в Афганистане. Эксперты из Центра психиатрии и неврологии имени Бехтерева уточняют, что ПТСР развивается у 14% — 17% участников боевых действий, но если человек был ранен, этот показатель увеличивается до 30%. Симптомы ПТСР: ночные кошмары, непреодолимое чувство страха и приступы паники, гиперреактивность, гнев, сложности с управлением своей агрессией. Такие люди «легко набирают газ, а тормозятся плохо», рассказывал изданию «Холод» психотерапевт Евгений Александров. Кроме того, их преследуютнавязчивые воспоминания о войне, которые совершенно непредсказуемо включаются в разных ситуациях в мирной жизни и провоцируют неожиданные действия. Другое распространенное последствие участия в вооруженных конфликтах — ощущение себя в мирной жизни как на поле боя: «Там реакции должны быть стремительными, ведь цена предельная — жизнь или смерть, — поясняет Асмик Новикова. — Эта стремительность и способность в миг переключаться из равновесного состояния в мобилизационное агрессивное, а также ждать опасности отовсюду — модель поведения, которая совершенно непригодна для мирной жизни».

Из-за опыта ультранасилия в тюрьме и на поле боя у людей искажается понимание социальных норм и чужих границ. Асмик Новикова приводит пример: люди без опыта насилия во время спора выслушивают собеседника, перерабатывают в голове его слова, выбирают и высказывают контраргументы. А у тех, для кого насилие было нормой поведения и стратегией сохранения жизни, просто нет таких навыков. «Опыт насилия истощает способность человека контролировать свои действия, — уверена социолог. — Ему заявляют, что с ним не согласны — он не может вести дискуссию с собеседником, спорить, вместо этого он применяет физическую силу».

Из тюрьмы в реальность

После освобождения из мест лишения свободы люди продолжают быть отверженными. Из-за судимости работу найти трудно, они часто начинают трудиться неофициально, а работодатели их обманывают. Им сложно адаптироваться к жизни «на воле» и понять, какие здесь порядки, они не умеют распоряжаться своим временем, деньгами, рассказывает социолог Ксения Рунова. Самостоятельно вернутся к нормальной социальной жизни бывшим заключенным крайне сложно, как и получить помощь от других людей. Как правило, за время отсидки они теряют социальные связи. Таким образом, основной груз адаптации ложится на семью, которая часто отворачивается от них. Социальных лифтов практически нет, как и шансов на новую жизнь. Вербовка на войну в Украине, по идее, может не только помочь выйти из заключения раньше времени, но и повысить социальный статус. Но в реальности это никак не улучшает их положение — общество по-прежнему не принимает экс-заключенных: «Те, кто считает воевавших героями, участников ЧВК к таковым не относит, — говорит Юрий Муратов. — Для большинства людей они все равно зэки, которые не заслуживали помилования». Столкнувшись с реальностью, бывшие заключенные с военным опытом часто начинают употреблять алкоголь и наркотики. «Без специальной помощи у человека вряд ли получится справиться со всеми травмами и проблемами, поэтому возможно подобное “самолечение”. Если учесть, что, по сообщениям СМИ, среди завербованных тем же “Вагнером” заключенных было много людей, сидевших за наркотики, у них повышается риск развития тяжелой зависимости», — комментирует гражданский активист, соавтор проекта помощи осужденным «Желтый забор» Алексей Лахов.

В итоге, вернувшись с поля боя, бывшие заключенные хотят снова отправиться воевать: они просто не могут найти себя в мирной жизни. Историю Михаила (имя изменено) «Черте» рассказали в «Руси сидящей». Мужчина ранее был судим за хранение наркотиков. Он завербовался на войну, отслужил полгода, заработал деньги, купил квартиру. Но что делать дальше — не знал. Судимость с него сняли, но найти хорошую работу все равно не получалось — не было профессии. Михаил боялся снова начать употреблять. Пытался снимать стресс алкоголем — безуспешно, стоило ему немного выпить, как начинались военные флешбэки. Он признался, что в нетрезвом состоянии может кого-то убить, но ему «это уже не так страшно — он видел кровь». Через месяц на гражданке он снова решил отправиться воевать, «не за идею, а потому что за полгода на войне он стал специалистом и хочет заняться тем, что умеет». В итоге он опять завербовался в ЧВК и уехал в горячую точку, но в этот раз — в Африку. Порой после участия в войне и помилования бывшие зэки снова возвращаются в тюрьму: они вновь совершают преступление, либо не контролируя себя, либо намеренно. Во втором случае ими также руководит невозможность найти себя и справиться со всеми проблемами «на воле»: «Из-за навешивания ярлыков человек замыкается в себе, начинает с ностальгией вспоминать упорядоченную жизнь в тюрьме, мужское братство, “четкие” правила и понятия, — объясняет Алексей Лахов. — И у него появляется желание вернуться обратно. Может быть, сначала неосознаваемое, но потом зачастую проявляющееся в агрессивном, вызывающем поведении, когда человек словно нарывается на проблемы». Еще один риск, связанный с возвращением бывших заключенных, — нарушение правил условно-досрочного освобождения при их помиловании. Завербовавшихся людей отпустили намного раньше, чем это предполагалось по решению суда, и никто не оценил их состояние перед освобождением. А значит, никто и не может ручаться, что они готовы выйти «на волю» и не опасны для общества, объясняет Ксения Рунова. Дополнительная опасность здесь кроется в том, что у человека, избежавшего наказания за преступление, появляется ощущение, что ему «все можно». Лишения свободы перестает представляться ему серьезным и неотвратимым, уверен доктор социологических наук Искандер Ясавеев. При этом практика неоднократного помилования, подтверждающая вседозволенность участников войны, уже есть: Вадима Техова, ранее убившего свою жену и освобожденного после заключения контракта с Минобороны, задержали во время войны по подозрению в распространении наркотиков, но в итоге амнистировали.

Риски новых преступлений

В России в принципе нет специальных реабилитационных программ для бывших заключенных. Для них могли бы работать центры социальной адаптации, специальные программы, однако помощь со стороны государства обычно выделяется попавшим в трудную жизненную ситуацию, а судимые к ним не относятся, рассуждает Ксения Рунова. Поддержка в колониях есть, но она скорее проходит формально: «В местах лишения свободы есть специальные отряды адаптации — последние полгода заключения человек должен сидеть там и якобы адаптироваться к свободе. По факту, ты платишь деньги, и тебе разрешают находиться в отдельной камере, смотреть там телевизор и носить спортивный костюм», — отмечает Руслан Вахапов. Для ветеранов войны номинально реабилитационные программы существуют: «Защитники Отечества», «Возвращение». И государство не раз говорило об их необходимости. Но большинство этих программ еще не работает и неясно, как они будут реализовываться, комментирует Асмик Новикова. Сколько человек проходит через уже действующие программы, также неизвестно, но при этом обращающиеся в «Русь сидящая» часто говорят, что не получили никакой помощи: «Многим боевых выплат даже не дали, хотя много чего пообещали. Может, эти программы есть на бумаге или действуют только для особо отличившихся, героев России», — добавляет Вахапов.

Для общественной безопасности отдельно тревожно, что за завербованными на войну из колоний, в отличие от других бывших заключенных, нет контроля со стороны госслужб. В том числе и над теми, кто ранее совершил серьезные насильственные преступления — с них сняты судимости, а значит, у этих людей нет никаких ограничений и сдерживающих их факторов. Способствует увеличению преступности также то, что в страну стекается много оружия. Рост преступлений с его использованием — типичное последствие вооруженных конфликтов во многих странах. Но если это оружие оказывается у тех, кто и до войны совершал насильственные преступления, риск возрастает. При этом сложно сказать, как сейчас контролируется оборот оружия в России, замечает Асмик Новикова. Например, массовое дезертирство заключенных было замечено осенью 2022 года, и многим из них удалось сбежать в Россию, взяв с собой оружие. А в Глобальном индексе организованной преступности оборот нелегального оружия в РФ оценен в 8,5 (так же, как в Чаде, Мексике, Эфиопии и Пакистане) при максимальном показателе в 9,5 (Йемен). Авторы индекса отмечают поставки оружия в Россию с оккупированных территорий и называют черный рынок оружия в стране «безудержно расширяющимся». Риск новых преступлений со стороны людей с боевым опытом увеличивает и то, что участие в войне помогает избежать серьезного наказания. Исследование«Новой газеты.Европа» показало, что в 57% случаев ветеранам войны смягчали приговоры по уголовным преступлениям, несмотря на то, что официально участие в войне не входит в список смягчающих обстоятельств. Зная об этом, воевавшие и ранее судимые люди могут вновь нарушать закон, не боясь строгого приговора суда. Так, Максиму Волковому, убившему собутыльника, суд в Приморье назначил лишь семь лет колонии строгого режима именно из-за того, что тот воевал в Украине.

Как реабилитировать фронтовиков и защитить общество

Бывшим заключенным необходима юридическая, медицинская, психологическая поддержка, помощь в трудоустройстве и при необходимости обучении новой специальности, в медиации отношений с родственниками и решении социально-бытовых проблем. Все это помогает «встроить» человека в общество, улучшить его жизнь, и снизить риск его повторного попадания в тюрьму, объясняет Ксения Рунова. При этом главное в реабилитационных программах — индивидуальный подход, уверена Асмик Новикова. Универсальных решений здесь быть не может: все должно быть подстроено под каждого человека и ситуацию, в которой он находится. Например, если человек совершил насильственное преступление, то в программе должны быть элементы социального контроля: плотное сопровождение соцработниками, участковыми, полицейскими, психологами.

Система кейс-менеджмента успешно работает в Канаде. За нуждающимся в помощи человеком и его семьей закрепляется специалист, который их сопровождает. Он организует необходимую психотерапевтическую диагностику, собирает информацию о семье, изучает возможности, которые может ей предложить государство, и в итоге предлагает оптимальные программы реабилитации. При этом сам нуждающийся — соавтор своей программы реабилитации: он может ее корректировать. Это тоже важная часть социальной реинтеграции: принимая участие в процессе, человек учится брать на себя ответственность и самостоятельно прикладывать усилия, а не ждать, что все сделают за него. Для вернувшихся с фронта могут действовать такие же программы, считает Новикова. В их случаях, например, часто актуально обучение квазивоенным специальностям: это помогает мужчинам интегрировать предыдущий опыт в текущий и будущий. При этом очень важно включение в реабилитацию семьи — с родными и близкими травмированного на войне и/или в тюрьме человека тоже необходимо работать, отмечает эксперт. Иначе они могут случайно травмировать этого человека повторно: «Герой книги Екатерины Гордеевой “Унеси ты мое горе” был в плену. После демобилизации его встретила любимая девушка, с которой они собирались пожениться. Она подготовила ему сюрприз: дома молодого человека ждали обручальные кольца. Девушка купила их, не зная, что ее жениху отрубили все пальцы. Увидев кольца, он молча ушел в другую комнату и заперся. А наутро повесился», — рассказывает Асмик Новикова. Для защиты родственников демобилизованных необходимо разработать программу профилактики домашнего насилия, полагает Искандер Ясавеев. «Если же говорить о более радикальных мерах защиты общества, то это исключение дальнейшего привлечения заключенных к участию в вооруженном конфликте. У заключенных не должно быть такой возможности скорого освобождения: это ломает механизмы предупреждения преступности, — подчеркивает Ясавеев. — А также необходимо отказаться от рассмотрения участия в боевых действиях в качестве смягчающего обстоятельства при вынесении судебных приговоров. Такая практика — сигнал о допустимости насилия со стороны участников войны». Сейчас с осужденными заключают контракты не на полгода, а до конца «специальной военной операции», как и с другими контрактниками. Это значит, что массовых возвращений прошедших через войну заключенных в ближайшее время не будет. Но к их вовзращению необходимо готовится уже сейчас, иначе после войны по стране прокатиться страшная волна преступности, которая коснется всех. К тому же десятки тысяч успевших вернуться остаются в российских городах и селах без контроля со стороны государства и необходимой им реабилитации. «На войне человек превращается в биологический вид, который должен выжить — так всегда происходит с нами при прямой угрозе жизни. И вопрос в том, как быстро вернувшиеся с войны смогут вновь почувствовать социальные рамки и контролировать себя, а не убивать табуреткой в приступе несдерживаемой агрессии, — резюмирует Асмик Новикова. — Без специальной помощи такие люди вряд ли смогут это сделать, а значит, велики шансы, что война в Украине будет стоить дорого всему российскому обществу».